Ветром взвихренные листья
Пролетают, словно лица,
И кленовый Моген-Довид*
Прилипает на асфальт.

Изрыли снарядами немцы лесок,
Повыбили за две недели.
Но думалось: «Ладно! Сочтемся, дай срок, –
Мы тоже недаром сидели».

О Россия! Россия! могучая родина,
Беспредельно огромная, как небосвод.
Даже солнце, пока полпути им не пройдено,
Тебя сразу лучом своим не обоймет.

Деткам живётся несладко,
Просят они молока.
Горюшко доит солдатка.
Грозно текут облака.

Отчий дом в жестяной кепке рыжей
Даже в зной не ищет холодка.
Подобравшись к солнышку поближе,
Греет он ребристые бока.

Я тоже был прихвачен войной
И, вставая зимой спозаранку,
Становился к салазкам спиной,
На плече приноравливал лямку.

Пылит просёлком пегая лошадка.
В бестарке*, скособочившись, – седок
Оставил вожжи, всхрапывает сладко
И держит путь на ближний хуторок…

Ржавая гильза из-подо Ржева,
как поминальная свечка, стоит
в книжном шкафу лет пятнадцать уже, а
сколько ещё ей стоять предстоит?

Земля пылает,
Небо пылает,
Море пылает.
Уходят последние корабли

Была земля от бомб рябою,
Был воздух рваный и рябой.
И Кёнигсберг средь поля боя
Кромешный ад являл собой.

От Мтацминды до Смоленска путь далек:
Были горы, были степи и болота.
Помнишь ночь? на минном поле ты залег
Под огнем неумолимых пулеметов.

Коль выпал жребий – все стерпи.
Нас ждет горящий Сталинград.
Три дня шагаем по степи.
Три дня нас «юнкерсы» бомбят.

Такое небо! Из окна
Посмотришь черными глазами,
И выест их голубизна
И переполнит небесами.

На вахте, на Охте, где свалены бревна,
То ахнет, то охнет Марья Петровна.
Вот грохнула бомба… за нею – другая.
Ох, только не в дом бы, – в Неву бы, туда ей!