Сельсовет послевоенный!
Пламя памятных годов…
Тут огонь семилинейный
жгли до третьих петухов.

Нет ничего и не было –
Быль поросла быльём.
Не угрожало небо мне
Трассирующим огнём...

Кукушка, словно бы из детства
впорхнула в память тишины.
Вернулся я, куда мне деться…
И вещмешок из-за спины.

Смеркается. Пуржит снежок.
Вытаивает свет в окошках.
Хозяйка топит печь – у ног,
Хвостом виляя, трётся кошка.

Нет, не иконы я славлю сейчас:
Вспомнился холод,
В трубе завывало.
Ранние сумерки в доме у нас...

Так трудно скрывает округа,
Что знала другое житьё,
Что глубже мужицкого плуга
Война испахала её.

Была война не год, не два…
И степь осталась, как вдова.
По мягкой утренней траве
Шли вдовы-матери к вдове.

Разгружались на станции энской,
В километре от передовой,
Над шоссейкой и над железкой
Самолеты чужие. Вой!

Здравствуй, Ваня! Долго не писала
На далекий адрес полевой:
Все тебя домой я поджидала,
Ну а ты, сказали, неживой.

Мы кусали шинели, мы синели от боли,
Мы лежали вповалку в старом мрачном костеле.
С потолка и со стен, тонкогубы и строги,
Безучастно взирали незнакомые боги.

У костра пехотного полка
Грелась и дымила вся Россия.
– Нет ли среди вас, друзья, – спросил я, –
С лужским самосадом земляка? –

С поля Марсова вдоль Мойки
растеклась голубизна.
Вижу, пленные на стройке
тихо жмурятся: весна.

Ты – радость сердца, край отцовский мой…
Но если будешь ты войной остужен,
В морозной мгле погибну я с тобой…
Ведь если нет тебя, кому я нужен?

Нам удаются фильмы о войне.
За них вручают премии нам в Каннах.
…А в Канске – плачут.
В Канске у экранов
не спорят о подтексте и игре.

Я третий год на марше,
Спешу, спешу домой.
Всё больше просит каши
Ботинок правый мой.