Цепь ползет за шквальным валом,
И… – Ура! – рванулся взвод.
Четок в зареве кровавом
Гребень вражеских высот.

Народу в столовой – культя на культе,
Костыль к костылю,
Кто стоя, кто сидя.
Подвинься, браток...

Склонилася туча над речкою синей,
Донецкая в небо уперлась дорога.
«Куда поспешаешь, расхристанный сын мой?
Зайди к старику, посидим у порога.

Трое суток шли, и снова
Сеновал стал былью.
Пауки плетут основу
По застрехам пыльным.

Сохрани его в походах,
жизнь, вперёд на много лет.
– Сыну Виктору два года,
а меня и вовсе нет.

Мы придём на именины
В тот горбатый дом.
Испечём пирог из глины,
Уши надерём.

Уходили к вокзалу колонны.
И туда, где дымился закат,
По стальной колее эшелоны
Молодых увозили солдат.

Во дворе возле старой котельной –
Два бойца сорок пятой отдельной:
У бойца симпатичного Тони
Лишь по звёздочке есть на погоне...

Фотокарточка хранится
С довоенных лет.
На счастливых этих лицах
Негасимый свет.

Стал попутный ветер тише,
и от этого кругом –
все деревья вроде выше
и приметней каждый дом.

Дряхлый дом под чахлою сиренью,
Тёмное увечное крыльцо.
На приступке, над дырявой тенью,
Детское напялив пальтецо...

В подлом, бессовестном бою –
– Сдаешься? – Не сдаюсь! –
– Сдаешься? – Не сдаюсь!
Не охнув

Над обгорелым ржавым танком,
Над госпитальным старым парком,
Ночное небо подпирая,
Молчит о чём-то старый вяз.

Был страшный бой. Снаряды рвали в клочья
Вокруг села родную твердь земли.
А мы с сорокапяткой на обочье
Дороги пыльной глыбою вросли.

Он не давал нам, гад, покою,
Подстерегая каждый шаг,
Кружил, как ястреб, на рекою,
Где мы сидели в камышах.