Где та река,
По которой отец мой уехал на обласе*
В послевоенный голодный год**,
Когда весь рыбный улов...

Меняется бригада поездная.
На полчаса забуду про войну
И забегу к тебе, моя родная,
И в детскую кроватку загляну.

Такие – однако – нам выпали судьбы –
Что – скуден наш добрый язык –
И немощны скрипки-литавры и трубы –
Чтоб Истины образ возник...

Нет, вовсе не из уст всеведа мудреца,
Из уст солдата истина звучала:
«Чтоб знать, кто победит, не надо ждать конца,
Умеющий судить поймет и по началу».

Наш старшина – Кравцов Алёшка –
Лежит ничком, и кровь кругом:
Нога оторвана, а ложка
Еще торчит за сапогом...

Он никогда о войне не рассказывал.
Молча стучал деревянной ногой.
Это ему было строго наказано
Совестью, правдой, здоровьем, судьбой.

С полыханьем угарным
Я мальчишкой знавал
Поселковой пекарни
Знаменитый подвал.

Едут деды и отцы с войны.
На экране лица их видны.
Чьи-то деды, чьи-нибудь отцы…
Им и улыбались огольцы...

Льют дожди или падает снег,
Опалённые
Вечным огнём,
Смотрят с плит имена их в небо.

Подымаю чашу пира! Все да видят дружбу нашу!
Как стоим мы друг за друга, как спаяла нас отвага.
Бросьте взор, бойцы, на чашу, бросьте взор на эту чашу –
В ней не влага пеной плещет, но геройская присяга!

Сквозь сетку трепетной листвы
ныряли солнечные пятна
и так же трепетны, живы
сновали в беге непонятном

В магазине лежит.
И раскиданы руки.
А из сумки бежит
Молоко, что для внука.

Запомнилось: детдом, вторая группа,
Начальный счёт послевоенных лет.
Теплом казённым жиденького супа
Не каждый был накормлен и согрет.

А знамя помнит всё до мелочей
И землю ту, что названа ничьей.
А та земля – ничейная, ничья,
На ней дыханье свежее ручья.

Они ушли, ушли в закат.
Они под Пулковом лежат.
Они под Прагою лежат.
Они по всей земле лежат.