Земли потрескавшейся корка.
Война. Далекие года…
Мой друг мне крикнул:
«Есть махорка?» А я ему: «Иди сюда!..»

Повзрослели в войну
Мы на тысячу лет.
И теперь не пойму,
Был я юным иль нет

До сих пор взрываются
                           на минах,
Погибают люди до сих пор.
Где-то по оврагам и лощинам
Бьет война проклятая в упор.

В блокадных днях мы так и не узнали:
Меж юностью и детством где черта?
Нам в сорок третьем выдали медали,
И только в сорок пятом – паспорта.

Морозный вечер. Одеялом
Замаскировано окно,
Коптилка светит светом малым,
И в комнате почти темно...

Гудит над бараками ветер –
Для нас он еще не умолк,
И нам всех дороже на свете
Запасный стрелковый наш полк.

На родине поля без края,
В зелёном мареве леса,
Здесь наши дети вырастают
И обретают голоса.

Леса обугленные, земли обожженные,
Простите мне, что в скорбный час
Я не оплакиваю вас.
А раньше было: в поле васильки

Гвозди-вести – не слухи войны
Командирам на фронте важны,
Уж потом они кости кидают.
Вот солдата призвал генерал...

Туман окутал рыжие курганы,
Стих ветерок, и гомон птиц затих.
Здесь пронеслись такие ураганы –
На тыщи лет вполне б хватило их.

На божничке, где икона
Встала накосо, врасшат,
Вместе с письмами погоны
С сорок третьего лежат.

Он пришёл с войны,
ночью лёг на кровать,
лёг он подле своей жены.
Надо было где-то смертельно устать...

Уже в планшеты уложили карты,
Водители моторы завели.
В обрубленный, расстрелянный Тиргартен
Сурово и безмолвно мы вошли.

Барабан играет дробь
На разводе полковом.
Наши лица почернели,
Как в чаду пороховом.

Его прислали в роту с пополненьем.
И он, безусый, щуплый паренёк,
разглядывал с наивным удивленьем
такой простой и страшный «передок».