Песни буйные горланя,
Немцы шли, орали: «Хох!»
А теперь язык к гортани
У захватчиков присох.

Вдали от лесов и селений
Проходим простором родным,
Где каждый пригорок весенний
Обдут ветерком вихревым.

Дон открылся за Ямáнью*,
Свет церквушки за рекой.
Еду к полю за стихами,
За нетронутой строкой.

На пули, гранаты, раненья
Людей обрекала судьба.
Нас делала только сильнее
Великая наша борьба.

У юнца –
Три рубца
От войны.
У Донца
Три бойца
Погребены.

Когда на смерть идут – поют,
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою –
Час ожидания атаки.

Чуть заалел восток тревожный,
И запах гари стал острей,
Окреп над полем рокот грозный
Чужих и наших батарей.

Третьи сутки тащил эшелон
В тыл куда-то больного парнишку.
Паровоз так дышал тяжело,
Словно был он измучен одышкой.

Сорок градусов. Месяц подряд.
Ни полена. Как прорубь, постели.
Стынут веки. В аду, говорят,
Очень жарко. Мы в ад бы хотели!

Не по рассказам вас я знаю,
Как житель города иной, –
Брусника, ягода лесная,
И запах сосен смоляной.

Что ты ищешь, мой стих,
преклоняя колени
у холмов погребальных?
Для чего эти листья осины

На горестной земле растет трава.
Был ночью дождь. И вот трава растет.
Война. Цветы в полях и синева.
Трава впитала порох, кровь и пот.

Жить нам уже не под силу.
Смято навек бытиё.
Родина нам изменила...
Что ж мы так любим её?

Роса сверкала россыпью кристальной,
Когда из госпиталя вышел я.
Я шел домой, и запах госпитальный
Уже выветривался из меня.

Мы были слишком пацаны,
Чтоб понимать смертей причины.
А погибали от войны
Войну прошедшие мужчины.