Совместный труд земли и неба
Приносит жалкие плоды.
Эпохи символ – знак беды –
Осьмушка* хлеба.

По земле, опаленной фронтами,
Трубит ветер – веселый горнист.
Вот из почки в апрельское пламя
Озорной прорывается лист.

На марше,
В карауле,
На привале,
Когда почти беспомощны слова...

Так это все? Прострелена рука –
И снова в тыл? В покой больничный, к сестрам?
А если гнев, как лезвие штыка?
А если ненависть безмерно велика

Наш летчик просто разрешил вопрос,
Когда не стало пуль для пулемета:
Пропеллером он аккуратно хвост
У вражеского срезал самолета.

Потемневшая мятая ложка
среди прочих в столе, в уголке.
Черенок её загнут немножко.
– Это чтобы носить в сапоге...

Бывает так – еще не бой,
Передний край еще спокоен,
А, срезан пулею слепой,
Упал на дно окопа воин.

Вижу, вижу, как босыми пятками
Промелькнуло детство второпях,
С мамиными пёстрыми заплатками,
С отблеском пожарища в глазах.

Теперь, когда настала тишина,
Все громче голос совести пытливой.
Над вереском, над лесом, над заливом
Звенит, звенит тончайшая струна.

То, что в памяти сберёг,
Я придумкой не нарушу.
Детства жаркий уголёк
Вновь мою тревожит душу!

Останки его схоронили,
И вечный обрёл он покой
В Смолевичах, в братской могиле
(Вот только неясно, в какой).

На столе он в палатке лежал госпитальной,
И кругом всё березы – родные места!
Но отныне никем не разгаданной тайной
Крепко сжаты его молодые уста.

В тумане за угол свернём,
Поедем вдоль поля и речки,
И рядом с огромным конём
Я будто бы дома у печки.

Я «вычислил» в тот раз «кукушку».
(То снайпер-итальянец был.)
Я трижды брал его на мушку
И трижды мушку отводил.

«Нет земли за рекой!» – всё кричит комиссар.
Снова падает он, батальон поднимая.
Мы у Волги всё держим кровавый удар –
И ещё далеко до победного мая…