На пределе сил был оттеснён противник.
Отдыхал вповалку перед боем взвод.
Пепелища снова накликали ливни.
Просыхал к ночи кровавый пот.

Ещё порой ей снились по ночам
Пороховое огненное небо
И тусклая над книгою свеча,
Невкусный, горьковатый
ломтик хлеба…

Он, как рукой, корявой веткой
Остановил: «Не узнаешь?»
Я, вспомнив, вздрогнул, – здесь в разведку
Спешил с друзьями через рожь.

В рассвет течёт неспешная река.
Крадётся сон, смежить пытаясь веки.
Туманом смыло ближние стога…
Остановить бы этот миг навеки!

Стекла в клетку – стекла сумасшедшие.
Бьется в черных судорогах тьма.
Вот оно – вселенское увечие,
Всполоха ночного кутерьма.

Наши юные дочери,
Наши старые матери,
За картошкою в очередь
Становились вы затемно

Два колеса – подобие тележных,
Фанерный кузов с крышей голубою,
И в кузове, стоящие на льду, –
Вместительные банки жестяные.

Сквозь сетку трепетной листвы
ныряли солнечные пятна
и так же трепетны, живы
сновали в беге непонятном

Еще от беспокойства далеки,
Не веря в то, во что мы верить смеем,
По будущим газонам и аллеям
Расхаживают важно кулики.

– Меняю золото на сало!
– Меняю на махорку хлеб!
Война давно отгрохотала,
Но помню крики страшных лет.

Не «Братцы, бога ради!»,
Не бабье «Ой, горим…» –
«Ни шагу» и «ни пяди»
Тогда сказали им.

Заново вжиться невмочь
В эту кровавую замять:
Самая краткая ночь –
Самая долгая память…

В полях, где заросли давно окопы,
В могилах братских, в прахе пепелищ,
На кладбищах жирующей Европы,
На струпьях русских стареньких кладбищ...

Вчера малыш мой непослушный
Домой вернулся весь в слезах.
Он строил дом, а брат разрушил
И не зачем-нибудь, а «так».

Кто он: садовник иль учитель?
А впрочем, что ему чины –
На нем берет и синий китель,
И все отличия войны.