Словно годы, пролетели в небе птицы.
Ветер горестной свирелью не резвится.
За травою не видать ржу и копоть,
и не сразу угадать дно окопа.

Как много пройдено дорог,
Мы шли вперед и днем и ночью!
Среди лишений и тревог
Мы смерть увидели воочью.

Меня березы не узнали.
Я снял берет.
На мне ни грима, ни вуали.
Я просто сед.

Так что ж я боюсь умереть
если спать я ложусь с мольбой
чтобы все пережили меня

Друзья, когда я слышу майский гром –
Далёкое стаёт до боли близким:
Бой за Чижовку, битва под Орлом,
Чоповичи и Новоград-Волынский.

Игры наши детские,
Беспредельно дерзкие,
В те послевоенные
Горькие года.

У царицы полей, у пехоты,
Мотыльковая жизнь на войне.
За полсуток две кадровых роты
В пулеметном сгорели огне.

Можайск, Калинин, Малоярославец…
Какие это русские места.
Еще был молод Петербург-красавец,
Еще Нева была полупуста

Я – обыкновенный, довоенный,
То есть я родился до войны.
Вой фугаски яростной сиреной
Просверлил мальчишеские сны.

Вот она, правда:
                      шли мы
от света и от тепла.
Шли мы,
                 огнем косимы,
туда, где беда была.

Он знал, что там, в тылу, страшнее.
Там смерть, как длинная траншея,
На дни и годы продлена.
Здесь смерть мгновенна...

Душа тоскует на морозе.
Война. Далёкий снежный год.
«Кукушка», старый паровозик,
Увозит смену на завод.

Ой, как ноша её тяжела.
До чего ж далеко до села!
Только пули шальные свистят,
Только пот с неё катится градом:

Летний день надоедливо звонок,
Мухи жалят, и солнце слепит.
На кирпичной ступеньке котенок
Развалился и будто бы спит.

Что разъезды малы,
Кто говорит?
Воинским составам
Путь открыт!