Бьет по крылу мятущееся пламя.
И песню об отчизне экипаж
В последний раз поет под облаками,
Последний сделан в высоте вираж.

За рекою – не кричат
лебеди давненько…
Выгоняет поросят
утром бабка Фенька.

Меня с ним вновь весна свела:
Средь звуков оркестровой меди
Услышал трель я соловья,
Как в сорок пятом...

Одни её встречали у Рейхстага
И расписались на его стене.
Других цветами осыпала Прага,
И знали все: пришёл конец войне.

Свисток.
Отправленье.
Колеса стучат.
Бойцы молчаливы

Что я помню о своём соседе?
Погляжу, бывало, из окна:
С топором, пилою дядя Федя
Во дворе маячит дотемна.

Лес
В душу лез.
Он пах хвоёю,
Гудел, раскачивался, чах

Во флигельке, объятом лютой стужей,
В сорок втором, чтобы согреть сестру,
Я бросил в печку сказки братьев Гримм.
Железная печурка загудела.

Пахнёт из тыла тёплыми ветрами…
Там снег не топтан танками, не взрыт,
Лишь вьюга над равниною бескрайней,
Как сто солдаток, голосит навзрыд.

Мы по Ладоге ехали ночь напролёт.
Справа лопался лёд, слева рушился лёд,
Помню вспышку и свист, помню снега ожог,
Чью-то руку и голос: «Не бойся, дружок».

Сколько лет с той поры отзвенело,
Сколько песен пропел соловей!
Только ты всё по-прежнему, мама,
Ожидаешь с войны сыновей.

Как руки, вскидывая крылья
Над степью, выжженной огнем,
Еще стоит ветряк двужильный,
На дымный глядя окоем.

Плещет речка, в дымке голубея,
Ровной зеленью оделся луг,
И в саду, где наша батарея,
Зацветает розовый урюк.

Воды остался лишь глоток
В его пробитой пулей фляге.
Уже под утро он залег
За обомшелым пнем в овраге.

Старая, старая хроника
Незабываемых лет,
Перекрути и напомни-ка
Неповторимый момент.