Вёдра, веники, пелёнки –
Мир барачный…
Где расту я, тонкий, звонкий
И прозрачный.

Восемнадцать было вам в то лето,
Первым чувством сердце расцвело.
Грянула война и на полсвета
Распростёрла чёрное крыло.

В голубом конверте тонком
Чуть не первым из села
Нам в то лето похоронка
Неожиданно пришла.

А женщина кормила голубей…
На письменном столе – зерно пшеницы,
Крошила хлеб, шептала: «Не убей!
Не только человека, но и птицы».

С пьедесталов стволами в небо
Смотрят славные пушки и танки…
Я бы вымахал памятник Хлебу,
Нашей русской ржаной буханке.

Не могли бы вы, сестрица,
Командиру услужить?
Не могли бы вы петлицы
На шинель мою нашить?

Мы лишь от матерей узнали,
Что в те лихие времена
Нам, не рождённым, на вокзале
Отцы давали имена.

О, этот бой с утра! Какой по счету –
Седьмой, двадцатый ли, сороковой?
Огонь настильный* жал к земле пехоту,
И ты дышал горелою травой.

Цокот копыт на дороге,
Дальних колёс перестук –
Звук довоенный, далёкий,
Доисторический звук.

Сейчас это даже красиво:
Скалы, прибой, маяк…
А мы наступали с пролива
В промозглый ревущий мрак.

Вердикт на смерть не вынесен пока,
судьба на время выдала отсрочку,
чтоб к вечности полёт сквозь облака
мы совершить смогли поодиночке.

…Где-то там, по соседству, закончив свой труд,
Одинокие женщины хором поют.
Чей-то голос выводит тревожным ключом:
«Так скажите хоть слово, сам не знаю о чём…»

Солдатское солнце мое –
Коптилка, консервная банка.
Светло и тепло от нее,
И кажется домом землянка.

Девушка- регулировщица
У бетонного шоссе,
Как березонька из рощицы
В молодой своей красе.

Враги партизана вели на расстрел.
Безусый, молоденький, шел он и пел
О том, что ему восемнадцатый год,
Что Родине жизнь он свою отдает…