Звёзд муравьи по небу шагали строем, Время переходило вброд Ниагару плача, Кормчий предстал пред миром антигероем, Рухнул привычный миф, ничего не знача.
В сорок пятом зимой в комнатёнке с верандой у тёти Розы жили три квартирантки – то ли сержантки, то ли лейтенантки. Я был младше их года на три-четыре...
– Стой! – сказал комбат, и упал батальон. Ночь, как чёрный дым с четырёх сторон. Тишина! На войне, словно гость, тишина. А в родимом краю ждёт-пождёт жена
– Пришла к нам война. Был тогда я мальчишкой, – Рассказывал дед нам за чаем негромко, – Но знаю о битвах совсем не по книжкам, По горю, что в хаты несли похоронки.
– То ли вправду запахло войной, то ли почудилось мне, будто гривою конь взмахнул, а грива была в огне, прогорала височная кость, и плавились губы его… – А на самом деле не было ничего.
…«Cладок и хрупок картофель», – матушка пишет в письме мне, сладком и хрупком на звук. «…сладко», – читаю и мне сладко, а «хрупко», – читаю, кажется: жизнь обронив, ёлочный шар уроню...
…А прошёл только год, лишь один. Только дверь распахнуло бедою – Смолкло детство за далью глухою. Вот задену ту ветвь головою, Что обрушится снегом седин.
…Где-то там, по соседству, закончив свой труд, Одинокие женщины хором поют. Чей-то голос выводит тревожным ключом: «Так скажите хоть слово, сам не знаю о чём…»