В апреле сережки на вербе
Под окнами мирных квартир.
В июне стервятники в небе
И бомбами взорванный мир.

Тревожна душа моя,
И грустно поет она
О милом, хорошем, родном…
И как-то тревожно мне,

Холодный плащ с простреленной полой,
И крестики узора на сорочке,
И ладанка с московскою землей
На потемневшей бисерной цепочке.

…Рейхстаг пылал. И победители
Расписывались на стене –
За всё, что знали, что увидели
И пережили на войне…
…Расписывались – вправе были!

Прошло пять лет, как я расстался с нею,
С маньчжурской пограничной стороной.
Я снова здесь. И небеса синеют,
И пахнет мятой в тишине степной.

Госпиталь.
Всё в белом.
Стены пахнут сыроватым мелом.
Запеленав нас туго в одеяла

Еще скребут по сердцу «мессера»,
еще
вот здесь
безумствуют стрелки

Он шагал
Да опять пошучивал.
А гармошка
На все лады...

Моя бабушка была бабочкой.
Называл её так дед,
И садились они на лавочку,
И качали велосипед.

Начальною военною порою
Меня судьба нечаянно свела
С насупленной и строгою Москвою,
С ее июлем, жарким добела.

…Из дальних окопов, сквозь грохот войны,
Стремлюсь я в родимые дали.
Мы туры твои, и твои мы орлы,
И клятву на верность мы дали.

Милый, родной, если бой угас,
Если металл остыл,
В дальней стране в предвечерний час
Что вспоминаешь ты

Солдат любим седой старухой,
И молодой женой-стряпухой,
И малыми детьми…

Копал, копал он землю шало…
Заложен тол – ещё один заслон,
Ощупывая рудненские шпалы,
Навстречу полз горбатый эшелон.

Не достигнув чужого дзота,
Утрамбовывая снега,
Мы – обстрелянная пехота –
Залегли под огнем врага.