В том краю, где ясные озёра
От снарядов плещут и кипят,
Окружил курчавого сапёра
Вражеских разведчиков отряд.

Я о войне не заикался,
Почти ни слова не сказал,
Какое горькое лекарство
Мне, ошеломленному каской,
Армейский доктор прописал.

Сорок пульманов с пломбами
На вокзале ночном.
Сорок пульманов с бомбами
Заметает снежком.

Февраль. Лютуют холода.
В узорах окна от мороза.
Звенит промёрзшая берёза...
И трескотня, и грохот льда.

Без масла в блюдечке угас
Фитиль – тесемка от кальсон.
Под головой противогаз.
И фронтовой приходит сон.

Брезентовый полог палатки
Казался надёжней брони.
«Уверен, всё будет в порядке,
Хирурги роднее родни!

И он подумал: «Чёрт, нелепо!» –
ещё подумал он: «О, жизнь!» –
под свист и вой, под грохот с неба,
под чьё-то хриплое «Ло-жись!»

В туман, розовевший над бродом,
Продрогшие роты полка
Ужами вползали, по взводам,
Вода холоднее штыка.

А сходит ли детство тонко на нет?
Или обрывается круто?
Мое оборвалось в пятнадцать лет –
Всего лишь одна минута.

Чёрный диск,
Словно лодка без вёсел,
Покачнётся и поплывёт…
И судьбу на семьдесят восемь...

Друзья, когда я слышу майский гром –
Далёкое стаёт до боли близким:
Бой за Чижовку, битва под Орлом,
Чоповичи и Новоград-Волынский.

Земля качалась, падали деревья,
Огонь плясал на взорванной броне.
Пылали словно факелы деревни,
И люди погибали на войне.

Тёплый дождь – июльская услада.
Облако. Порыв. Голубизна.
В глубине запущенного сада
Песенка щемящая слышна.

Как долго память носит креп!
Болит рука, которой нет.
Болит душа (которой нет)
И стонет – по кому?.

Шёл рассвет на запад,
А война навстречу.
И не мог я с батей
В этот день кузнечить.