Как будто лишь сейчас взошла
На пьедестал – не эшафот.
И небо синева зажгла,
И свежий ветер волос рвет.

Мне досталось
Такое большое наследство –
Мне с ним горе – не горе,
Беда – не беда,
Мой конец.

Войны – дело чисто мужское,
Но когда на дом твой напали,
Женщина душой и рукою
Миру присягнёт на металле.

Припомнил жизнь свою старик:
«Чудно!
Да мне ли довелося?..»
Распахнут жёсткий воротник,
Зажата в пальцах папироса.

Достал он щербатую линзу
И луч обратил в карандаш:
Фанеры квадрат задымился,
И выжегся – вот он – пейзаж.

Какой бы участью бесправной
Меня ни гнули без вины
Лихие хищники страны –
Опоры им не выбить главной...

От сорок пятого
до семьдесят пятого
хватило хвалёного,
хватило треклятого.

Москва моя, на каждом слове
Твоих приказов боевых –
Запекшиеся капли крови
Солдат погибших и живых.

Когда отца убило на войне,
Была ты ростом чуть повыше плуга.
Но подросла дочь пахаря к весне –
За ручки ухватилась без испуга.

Над просторной рекой пробегала дорога
Мимо зарев и рваной трепещущей мглы.
И над нею маячили хмуро и строго
Переломанных сосен кривые стволы.

Дед в сентябре опять наварит браги
ко дню рожденья сына своего…
За дальней далью, где-то возле Праги
есть обелиск. Цветы вокруг него.

Герою Советского Союза Ф.В. Фоменкову
На моем столе хранится
Сбереженная с войны,
Неприметная вещица

Молчит солдатская гармошка…
Грустим о русом пареньке…
Ещё дымится «козья ножка»*
В его откинутой руке.

Казнимый страшным лихолетьем
Я, отстоявший Халхин-Гол,
Из-за Урала в сорок третьем
Сюда, в былинный край, пришел.

У нас все то же,
          что и до войны.
Отстроились сожженные деревни.
А блиндажи