Молчит, сиротлив и обижен,
Ветлы искореженный ствол.
Заброшенный пруд неподвижен
И густ, будто крепкий рассол.

За разруху войну не простила.
И того не простила себе,
Что неюная глупая сила
Наследила в предсмертной судьбе.

Показал мне парень местный
Тёмный омут, где с войны
Мотоцикл стоял немецкий –
Руль блестел из глубины.

Оставлю в скверике скамью,
Сверну на площадь наудачу,
Под тёплым снегом постою,
От тёплой радости заплачу.

Пух тополиный с мелкой зернью
Парит. Белым-бело вокруг.
Что ж, отпирай, скиталец, сени!
А он поднять не в силах рук.

Седина на висках и крутой подбородок,
А в открытых и ясных глазах – доброта.
Он командовал взводом, командовал ротой,
Прежде чем командармом пройти по фронтам.

Пришла восстановителей бригада
На свой участок под названьем «дом».
За что ей взяться? Дом разбит снарядом,
Но в уцелевшей надписи на нем

Жил весёлый парнишка в долине,
Он играл на своей мандолине.
На околице под тополями
Его голос гулял вечерами...

Когда начинаются войны
и сыплются первые мины,
последних признаний достойны,
в теплушки садятся мужчины.

В нашем гуде и гуле
Удивляюсь порой:
Ты не кланялся пуле,
А остался живой.

Не сосчитать тревожных звёзд солдатских,
Которые остались от войны
На всех дорогах, на могилах братских,
Где спят Отчизны верные сыны.

Лампочка из гильзы от снаряда
Засветилась. Хата. Ночь темна.
Я читал стихи, а в балке рядом
Били пулеметы. Шла война.

Как на море синем паруса белели,
Когда наш эсминец выбрал якоря…
В первый раз надел я полосатый тельник.
Мне сказали: «Помни: ты – моряк!»

Почти без ожогов и ран
Проходит моё поколенье.
Спасибо, главкомы всех стран,
Что вы придержали поленья!

Мать погладит клавиши рояля,
Белые на чёрные помножит,
Чтобы чайки в небе закричали,
Чтобы ветер волны растревожил.