Я родился под пение вьюги
В предвоенной хантыйской семье,
И всё время мохнатые руки
Древних кедров тянулись ко мне.

Как упал он, скошен пулей,
На последний снег весны,
Налетели – гули-гули –
Гуси белые, как сны.

Иначе жили до войны, совсем иначе.
Листаю бабушкин альбом и плачу, плачу.
Не оттого, не оттого, что помню мало,
что никого из них в живых я не застала.

Засыпая в землянке сырой
На солдатской шинели прожженной,
Я, как девушкой, брежу тобой,
Мой красавец, мой город зеленый.

Я не видел войны. Я боёв не слыхал.
Я на ратные темы не спорю.
Мне ли случай винить, что не каждому дал
Испытать на себе это горе?

В Германии хотелось мне увидеть один Рейхстаг.
И я его увидел.
Пусть нет на нём АВТОГРАФОВ ПОБЕДЫ,
Их стёрли, перестроили Рейхстаг...

Как воздух чист! Как день горяч!
Весна – томленье и цветенье!
А на моем каштане грач
чужого домоуправленья

Когда горело гетто,
Когда горело гетто,
Варшава изумлялась
Четыре дня подряд.

Не ставь мне, друг, в вину,
Что голос печален мой:
Я песню о тех пою,
Кто не пришел домой.

От гор Кавказских до Карпатских гор
Мы шли с боями, думая о чуде.
Мы пронесли победный разговор
Горячих и разгневанных орудий.

Война… и под набрякшим небом,
Уже не мысля ни о чем,
Давлюсь холодной пайкой хлеба
Я над блокадным котелком…

Жизнь упала небом мне на плечи,
Оттого я нынче не в строю.
Самые торжественные речи
Выпали на молодость мою.

Два фото на белой стене,
Два парня, похожих немного.
Один – командир на войне!
Так хочется выглядеть строго.

Лил дождь, и лебеди летели,
чтоб ночь в полёте скоротать.
И в дождь, и в жгучие метели
ему на площади стоять.

Затрещали бинты и ремни,
Донеслось замешательство гула…
Подошло ко мне горе войны
И ревниво в глаза заглянуло.