Нет имён у камней придорожных –
Драгоценным они не чета.
Но душа замирает тревожно
Там, где алая кровь пролита.

Под бой часов застыла наготове,
как занавес, туманная стена.
Уже без привкуса живой, родимой крови
становится Историей война.

Земля, пропитанная кровью.
Здесь каждый метр в сраженьи взят...
Седой Кронштадт! К нему с любовью
Все люди устремляют взгляд.

Отечество вдов, побирушек,
кликуш, обветшалых идей,
в могилы глядящих старушек,
пожизненных очередей.

Казак вернулся с дальнего похода.
Всё время на войне да на войне.
Легко сказать, а он почти три года,
Три года не был в этой стороне!

Вдали от стен московских – как воздуха глоток –
Среди лесов мордовских – уездный городок.
Здесь, в бабушкином доме, ещё и мал и хил,
Как в золотой соломе, я поначалу жил.

Надрывается репродуктор
голосами торжественными разными.
А за окнами – солнечное утро,
нарядное, как сам праздник.

Свет мой, кому это может быть интересно –
как над зелёным полем кружился «мессер»?
Как над тремя малютками мама лежала,
как она пальцы в землю до крови вжимала.

Когда я был молод, была уж война,
Я жизнь свою прожил – и снова война.
Я все же запомнил из жизни той громкой
Не музыку марша, не грозы, не бомбы,

У моей соседки тёти Шуры
На мешок похожая фигура,
Две козы и зуба вроде три,
Пять сынов раскиданы по свету...

А солдаты на фронте плакали?
Вопрос сына
В бою солдатам не до слез.
Они их в сердце где-то прячут.

Обтянутый кожей ослиной,
Фашистский гудел барабан.
– Пройти по Сибири лавиной! –
Приказ был дивизиям дан.

На дом, быть может, он копил,
на мебель, на корову,
но пушку он себе купил –
суровую обнову.

Её все знают на деревне,
Хотя в суровых днях своих
Старухе, немощной и древней,
Нет будто дела до живых!..

Я, по Красной площади гуляя,
Множество людей встречал там разных –
Белых, жёлтых, чёрных – отовсюду,
Посетивших древнюю Москву.