Тянет сердце на улицу Смычки.
Чтоб не знали соседи о том,
На ночь глядя хожу по привычке
Поглазеть на родительский дом.

Кончен с августом расчет,
и дожди не ждут указок.
Серая вода течет
струйками с зеленых касок.

Еще звучат шаги,
Шаги еще не стерты,
Друзья – да что! – враги
И те еще не мертвы.

Майскими короткими ночами,
Отгремев, закончились бои,
Где же вы теперь, друзья-однополчане,
Боевые спутники мои?

Упаду, изможденный,
На винтовку щекой.
Ах, как сладок законный,
Разрешенный покой!

Мекензиевы горы, дерев пожухлых кроны,
Поют не птицы – пули да «мессеры» с небес.
Завалены, забиты металлом раскаленным,
Мекензиевы горы, кустарниковый лес.

Гора над моей деревней: возле неё погреться
память не прочь, как будто – это коровий бок.
С вершины этой горы видно другое детство,
или, верней, преддетство, замысел между строк.

Сад распускается – перед грозой,
дитя рождается – перед войной.
Потом вспоминается: «Боже ты мой,
как было светло перед самой, той…»

Опаляет мне душу
торжествующий пламень
рассвета.
Холм державный.

Уже давно пришли с войны солдаты,
У тех солдат растут свои сыны,
А в этот дом, все перепутав даты,
Еще военные стучатся сны.

Поклон до земли. Тяжесть старческих рук.
И вот замыкается памяти круг.
На холмике белом – свечи огонёк.
Срок памяти нашей, должно быть, истёк.

Помню, только за год до войны
Я в саду готовился к экзаменам,
И казалось мне средь тишины,
Что и время не струится – замерло.

Прозвенела войной
Роковая година,
В удивлённых застыла глазах…
Ты придёшь покормить...

Посреди семейства и родни
Голову-то низко не клони,
Дорогой мой Дмитрий Алексеич!
Посмотри-ка, гости все уселись...

Маленькие человечки,
Загорелые, как грачи,
С утра пропадали на речке,
Бегали на бахчи.