Под горькой сенью скорбной даты
Лежат средь вечной тишины
Ненагражденные солдаты,
Солдаты первых дней войны.

Полетел снежок пушистый
И занес дома.
Ой, не нравится фашистам
Русская зима,

А отчего Чернигов* – да никогда не ведал я!
Я знаю Чернососны** в черёмуховом сне.
Я знаю Веремейки** с доверчивой скамейкой.
И всю деревню Белицу с семьёю Подойбедовых,
Дорогу на Верховцы** с верёвкой на сосне…

Чёрный гром
раскололся над крышами.
И внезапно всё смолкло
вокруг...

В каждом городе, в посёлке и в селе
Каждым именем священны и велики
Обелиски, обелиски по земле,
Словно боль, окаменевшая на вскрике.

Голодный обморок полей,
Внатруску – снег в лесах,
Где выгорает Водолей
В пустынных небесах.

Прозвенела войной
Роковая година,
В удивлённых застыла глазах…
Ты придёшь покормить...

Мне безымянная приснилась высота,
Гудят шмели, ромашки расцветают.
Я – лейтенант, моя душа чиста,
Со всех сторон нас молча окружают.

В Рыбацком по берегу девочка шла
Тропой, что к Неве протянулась.
А рядом, в волнах, бескозырка плыла,
И девочка ей улыбнулась.

Он одичал, окаменел за годы –
Заросший пласт, трамбованный войной:
Передо мной участок огорода
Под знаменитой Пулковской горой.

Как подули железные ветры Берлина,
Как вскипели над Русью военные грозы!
Провожала московская женщина сына…
Материнские слезы, материнские слезы!..

В девятом и десятом – безусые юнцы,
Мы были в сорок пятом уже почти бойцы.
Полгода или года лишь не хватило мне,
Чтоб испытать характер и душу на войне.

А я родился в сорок первом.
На первом месяце войны,
И мне под небом обгорелым
Уж не досталось тишины.

Двор монастырский, посредине
Раскоп… И я понять не мог,
Откуда здесь, в песке и глине,
Небрежно брошенный сапог.

Махорка, хлеб, патроны – поровну!
Врастали в землю блиндажи…
Шинель отца – в ней запах пороха
И самый мирный запах ржи.