Мне исполнилось двадцать семнадцатого января.
Я надвинул ушанку, подбородок потрогал шершавый.
Мы спускались к реке. Догорала за дымом заря.
…Я увидел Варшаву.

Есть такие Мекензиевы горы –
Окольцовывают мой город.
Через них к Севастополю едешь.
И проедешь порой, не заметишь.

Мы все, как солдаты:
Раз-два!
Раз-два!
Раз-два и обчёлся

Вот и закончилась в мире война.
Ласточка, весточка, счастье, весна.
Вот и вернулись с фронта мужчины.
Слёзы утрите – нет плакать причины.

От самой Старой Руссы
Сквозь бури и огонь
Парнишка светло-русый
Пронес свою гармонь.

Крест-накрест двери заколочены.
Как дула – скважины замков.
О, эти сумрачные очереди
у продовольственных ларьков!

Когда горело гетто,
Когда горело гетто,
Варшава изумлялась
Четыре дня подряд.

Когда, прошедший всю войну,
Седой, глазами молодыми
Он молча взглянет на жену
И медленно бокал поднимет,

Я на фронте, где стреляют, не был,
Но и малолетним пацаном
Я запомнил, как упало небо:
Брат с отцом оставили свой дом.

Не по годам, серьёзно слишком,
На мой вопрос: «Цветы кому?» –
Ответил с гордостью мальчишка:
«Цветы дедуне моему…»

Парад сорок первого года.
Снежинки на жалах штыков.
И нету иного исхода.
И нету возвышенных слов.

Жил у нас во дворе паренек –
Невысок и в плечах неширок.
Но толково он делал дела,
И молва о парнишке пошла

Разве ты сирота?.. Успокойся, родной!
Словно доброе солнце, склонясь над тобой,
Материнской, глубокой любовью полна,
Бережет твое детство большая страна.

Это не гром с небес –
Это обычный день на фронте.
Это не клубы черных туч –
Это дым от взрывов орудийных снарядов.

В кромешной тьме бураны шумные
Встают во весь огромный рост.
А дома на печи под шубою
Не страшен никакой мороз!