Шяуляй! Шяуляй!
Весь в огне
Родимый край…
И среди руин сова

Мы в субботу топим баню.
Мне известно наперёд –
К нам в субботу дядя Ваня
Обязательно придёт.

Я прежде думал: здесь любви не место.
Войны приказы – думать о другом.
Там – в мирной жизни – чувства неизвестность
И тишина, и мысли про любовь.

Не сталью побеждали мы в войне.
Её и у врага немало было.
Любили просто землю мы сильней,
И, верно, нас она сильней любила.

В бледные окна сочится рассвет.
Сны угасают – и сходят на нет.
Сизой позёмкою занесены
послевоенные долгие сны.

Белобрысый мальчуган, ребёнок
В бане мыл безрукого отца.
Ну а тот был тонок, тощ и тонок,
И казалось, нет на нём лица…

Прямо у извоза,
Где телег скопленье, –
Белая берёза
С голубою тенью.

Какой-то гул плывет над нами
и нарастает всё сильней…
Перекликается с громами
огонь зенитных батарей.

Снег, снега… В полях бушует вьюга –
Еще сильны законы февраля.
Но погляди: воспрянула земля
От Севера до солнечного Юга.

Какие качели,
какие деревья в саду!
Гречихи цветенье
и солнечный день – на меду.

Приказа нет. И связи нет.
И, видимо, не скоро будет.
Погиб комдив. В огне весь свет.
Нам отойти бы… Кто осудит?

Прошли стихи дорогами огня…
Как амулет, что был нам свят и дорог.
Мы всю войну в карманах гимнастёрок
Несли стихотворенье «Жди меня».

Ночь. Ни звезд, ни месяца. Студено.
Тесная землянка под Ельцом.
Лампа-самоделка из патрона
Веет жирной копотью в лицо.

Мне нелегко, товарищ, вспоминать,
Как молча нас благословила мать,
Как мой сынишка-кроха умирал,
Как фитилек в коптилке догорал…

Пока не сгонит журавля
С гнезда родного осень-гостья,
Водили нас учителя
За город – собирать колосья.