Ночь. Тучами окутанная ночь.
Как бешеную бурю превозмочь?
Гремучий шквал из вражеской страны
Рокочет на просторах наших нив.

Грозный год предо мной, как виденье, возник –
Это память свои предъявляет права…
Город мой! Ты в те дни не уснул ни на миг,
И от грохота взрывов качалась Нева.

Сорок пятый… Сорок святый…
Сколько ж лет уже прошло!
Словно сруб старинной хаты,
Время мохом поросло.

Я тебя таким ещё не знала,
Город-порт, глядящий в океан,
На заводах, слипах** и причалах
Развернувший наступленья план.

Гудел над крышей гулкий ветер,
И всё свирепей был мороз,
Но слёз твоих мне в эту пору
Ни разу видеть не пришлось.

Пожухлая крапива у плетней.
Траншеей перерезан палисадник.
А ветер кутает меня плотней
в отцовский довоенный ватник.

Когда я был молод, была уж война,
Я жизнь свою прожил – и снова война.
Я все же запомнил из жизни той громкой
Не музыку марша, не грозы, не бомбы,

Война… В солдата целился солдат,
Взвихряли землю смерчи из свинца.
А я чем был в три года виноват?
За что убили у меня отца?

Тот горький день нам о беде поведал,
Боль обожгла мальчишечьи сердца,
Когда у Кольки расстреляли деда,
А у Валька повесили отца.

Четыре ночи или три,
Не помню, мы не спим…
Дрожит земля, земля горит,
Плывет кровавый дым.

Я с землею был связан немало лет.
Я лежал на ней. Шла война.
Но не землю я видел в те годы, нет.
Почва была видна.

Бабка верила,
Дед – не верил.
Бабка в пост –
На воде и хлебе...

Какое слово страшное – «война»!
Оно пришло оттуда, от границы.
И ты стоишь безмолвно у окна.
Лицо – как мел, опущены ресницы.

Послевоенный бедный дворик.
Под безмятежной синевой
Резвятся мухи на заборе,
И пахнет глиной и травой.

Из Москвы в Карпаты
Мы весну тащили,
Вместе с автоматом,
Вместе с вещмешком