На войне о смерти мало говорят:
В день её встречают много раз подряд.
Слишком даже много этих смертных дней,
Так чего же ради говорить о ней?

Печь дышала горячо, глубóко,
Хлебный дух всю горницу прогрел...
Каравай-ржанец с подпёклым боком
На столешню чистую осел.

Ты помнишь, отец, у ворот Будапешта
в сто тысяч стволов громыхающий бой,
такой, что невольно слабела надежда
живым-невредимым вернуться домой.

Помню очень смутно и немного:
Сорок третий… Ёлка… Дед Мороз…
«Граждане, воздушная тревога!» –
Встав на стул, я громко произнёс.

Мать моя плачет, хоть фильмы – пусты,
нету в них правды, крикливы герои,
в новых шинелях с одною дырою,
в новых фуражках ползут сквозь кусты.

Как будто вновь – в проём оконный
Прогорклый дым далёких дней.
Послевоенные вагоны –
Начало памяти моей.

Ушли на фронт солдатские составы,
Дымок оставив у родных жилищ.
И падая в некошеные травы,
Пахну́л он горем свежим пепелищ.

На носилках из шинели
Одиноко мне и жутко.
Изумленно шепчут ели:
«Неужели это Уткин?!»

Я бессмертен, пока я не умер,
И для тех, кто еще не рожден,
Разрываю пространство, как зуммер
Телефона грядущих времен.

Осколок не крупнее чечевицы
Ему надбровье наискось просёк,
Он кровь смахнул трёхпалой рукавицей,
Дружку мигнул: – Царапнуло, Васёк!

Когда письмо приносит злую весть
И в каждом слове – горький яд печали,
Как тяжело те строки перечесть,
Где капли слёз горячие упали.

Шинель моя – суровое шитье,
Она знавала пули и осколки,
Задумаешься, глядя на нее,
И вспомнишь путь, начавшийся от Волги.

Кем тогда ты работал? Была ли семья?
День рожденья когда твой? –
Подумала я,
Что в годину лихую...

Вся площадь в рытвинах и ямах,
Снег с мерзлой глиной пополам.
Вокруг дома без стекол в рамах,
Машины вражеские в шрамах,

У пыльной военной дороги
Мы сделали краткий привал.
Горели усталые ноги,
В лощине ручей ворковал.