Не назову счастливым детство,
Безрадостным не назову,
И не найду, куда мне деться
От дум, которыми живу.

Там, где хмурые кедры-молчальники
Озаряет закатный пожар,
Колдовал я, бывало, над чайником,
Золотистый готовя нектар.

Вам, пришедшим после нас, пишу я
Из того сверкающего дня,
Где весна победная бушует
И фанфары медные звенят.

Много верст на нем уже покрыто –
На зеленом быстром «шевроле».
Ночевать мы будем за Тильзитом*,
На немецкой, на чужой земле.

К кому – теперь уже не помню –
Та похоронная пришла.
Но боль ударила как молния
По людям нашего села.

Надо, чтобы в днях ускользающих
Было на что опереться.
Памяти нужно пристанище:
Дом или верное сердце.

Не смейтесь, если в поле по весне
Я поцелую горсть земли родимой.
Поверьте: чуждо слабодушье мне,
Душа умеет быть неколебимой.

Я совсем не помню батю,
Павшего в бою
В сорок первом, на закате,
Головой к жнивью.

Нет, память, ты не позабыла –
Такое в жизни нашей было.
Ничуть не покривлю строкой:
Коровы жрали чернобылы*...

Вчера шёл дождь. И ночью перед этим
Болели раны старого солдата,
Как в первый раз давным-давно когда-то,
Тем грозным летом утром, на рассвете.

Как трудно осмыслить такое соседство:
и сводки войны, и букварь на уроке.
Ах, дальняя память! Ах, память-наследство.
И сроки твои – бесконечные сроки.

В атаку поднимаюсь
И, как любой другой,
С землёю обнимаюсь,
Целуюсь со стернёй.

Перед тем,
как о чем-то сказать в День Победы,
я долго молчу,
словно слушаю гром канонады,

Ленинградская ночь под обстрелом
В ослепительном блеске луны.
Над землей, беззащитной и белой,
Все сентябрьские звезды видны.

В былые мирные года
Под тихий шум ветвей
Текла здесь чистая вода
Среди нагих камней.