В то апрельское утро на дороге австрийской
В сорок пятом, расплатном, году
Я сказал, что победа, наверное, близко,
Ты ответил, помедлив: «А я не дойду».

Мой отец был действия, а не около,
По щербатому небу неровно скользя,
Мой отец был сталинским соколом,
И его переименовать нельзя.

Мы ушли на заре, словно тени косые,
Под землей наши руки с корнями сплелись.
И не слышим мы – дождь ли идет по России
Или дымом сугробы в полях завились.

Окован стужей госпиталь военный,
Рассветный, сизый, мертвенный мороз
Нет-нет и звякнет утварью бесценной –
Пробиркой льда на пальчиках берёз.

Сонно дышит брянский лес.
Тишина – на всю округу,
В синей роздыми небес
Потянулись гуси к югу.

Война…
И души, и сердца
Война проклятая терзала.
А проводив на фронт отца,

Я трепетно читаю имена.
Вот сверстники.
Я здесь встречаюсь с ними.
Война, война!.. Оставила она

Сон, никогда не снившийся, – всё тот же,
Ползёт, скрипит, в небытие скользя:
В потёмках воют «виллисы»* и «доджи»**,
Идти нельзя. И отдохнуть нельзя.

Идем из-под Замброва шляхом.
Попутные сосны скрипят.
Зарницы отваги и страха
Над бедственной Ломжей искрят.

Мне нелегко, товарищ, вспоминать,
Как молча нас благословила мать,
Как мой сынишка-кроха умирал,
Как фитилек в коптилке догорал…

Нам выпал век большой и напряжённый,
Отмеченный накалом седины.
Нам век оставил, как фонарь зажжённый,
Картину детства времени войны.

Тот из вас, кто с нами шел когда-то
Тем путем, которым шла война,
Верно, видел этот дом дощатый
И шлагбаум из бревна.

Мама плакала. Я не помню.
Я родился немного поздней...
Перестуком колёсным комья
Подбиралися к горлу ей.

Давно покончили мы с реками
И с покореньем целины.
И про героев Дубосеково***
Забыли граждане страны.

Все наградные досланы, наверно.
Все ордена надеты как один…
Немного меньше их за сорок первый,
А больше за Варшаву и Берлин.