За рекою – не кричат
лебеди давненько…
Выгоняет поросят
утром бабка Фенька.

Над всей землёю речь наркома
Летела гневно, как набат.
Был нами тут же атакован
Районный наш военкомат.

Вековуха, как известно,
Это если ты одна,
Если в двадцать – не невеста,
Если в тридцать – не жена...

Не хочу тебе писать, родная,
Ни о том, как тяжек ратный труд,
Ни о том, как люди, умирая,
Навсегда дышать перестают,

Дед из улья качает вязкий мёд,
Обрезает малину кропотливо…
Славный год!
Он внучатам принесёт...

Если вышел ты на поле боя,
Где б ты ни был, близко ль, далеко,
Помни – знамя реет над тобою
И в твоих руках его древко.

Одной в избе живётся нелегко.
Состарилась и сильно зябнуть стала.
Согреться села у окна. В ушко
Иголки...

Совсем обескровлен пилот,
И даже не верится, что
Он мог дотянуть самолет,
Пробитый весь, как решето.

Я сегодня до зари встану,
По широкому пройду полю.
Что-то с памятью моей стало:
Всё, что было не со мной, помню.

Отец, метелью припорошен,
На полустанке ждёт меня.
Тулуп залатанный наброшен
На спину взмокшего коня.

Одни бежали от войны,
Свою спасая шкуру,
Другие рвались на войну,
По мненью первых, – сдуру.

Игры мы не выбирали:
В прятки, салки, городки
Тридцать лет назад играли
Одногодки-пареньки.

Нам от памяти детской никуда не уйти,
Хоть мы взрослые «тёти» и «дяди»…
Таня Хейфец, лишь стоит секунде пройти –
Ты в блокадном опять Ленинграде.

На горестной земле растет трава.
Был ночью дождь. И вот трава растет.
Война. Цветы в полях и синева.
Трава впитала порох, кровь и пот.

Я всё это видел в одной деревушке:
Домашнюю утварь средь груды камней,
Безмерное горе в глазах у старушки
И девочки, в страхе прижавшейся к ней.