Эти песни, чуждые печали,
Понимались с вихрем кавполка*
И страну с рассветом извещали,
Как она вольна и широка.

Нам предстоит еще немало
Ходить дорогами войны,
В лесах, заснеженных, усталых,
Не слышать в полдень тишины.

Забудется и Детское Село
и цепи спецпереселенцев
и как над парком гарно** и серо
когда ведут понурых пленных немцев...

Не рождён, не рождён в сорок первом,
Не рождён, не рождён в сорок третьем,
Не рождён, не рождён в сорок пятом.
Не кричат нерождённые дети.

Логика ножа –
Это деление.
Он всё делит на два.
Логика клея...

В полыхающем кратере
Всенародной войны
Были, кроткие матери,
Вы сильны и грозны.

Плод сорвётся –
И ветка отпрянет.
И прорежется в тучах звезда.
И никто никого не обманет.

Прости, если письма приходят нечасто:
Всё дальше война от отеческих мест.
Неделю назад штурмовали мы Яссы,
А нынче без боя вошли в Бухарест.

Вот кадр из хроники, страшней которой нет, –
Старушка крестит ополченцев вслед.
Секундный кадр, но вечности длиннее.
Старушка в ватнике их крестит вслед.

Здесь не поля. Здесь минные поля.
В двухстах шагах – немецкие окопы.
А посреди – ничейная земля,
Бесхозный клин растоптанной Европы.

Я видел девочку убитую,
Цветы стояли у стола.
С глазами, навсегда закрытыми,
Казалось, девочка спала.

Еще скребут по сердцу «мессера»,
еще
вот здесь
безумствуют стрелки

Муж геройски погиб за Россию,
Под Смоленском настал его час…
И навеки платочек твой синий
Соскользнул с молодого плеча.

Снег и лед. Под Ленинградом
Дед Мороз вступил в права.
Зимний фриц с потухшим взглядом
Прячет руки в рукава.

А мама уезжала на подножке,
Последние пожитки увозила.
В чужой деревне за ведро картошки
Седую грязь под окнами месила.