Травой густопоросший двор,
полурассыпанный забор,
крапива и бузинный кустик,
и, воспевая захолустье...

«Что значит "норма хлеба"?» –
Перед таким вопросом
Поглядывают в небо,
Пошмыгивают носом.

Не хватало тишины,
Как еды и отчей ласки...
Мы в дыму и диком лязге
Жили звуками войны.

Враги сожгли отцовский дом
И мать родную расстреляли.
И земляки на фронт о том
Солдату правду написали.

Кто входил в Будапешт в дни январских боев,
Не забудут глаза матерей,
Буду – груду камней и провалы мостов,
Пешт – без окон, без крыш, без дверей.

Для меня березка – часть России,
Есть она, и будет, и была…
…Вот березку росы оросили,
И она стоит белым-бела.

О прошлом память сберегая свято,
Я говорил и говорю опять:
Пусть то, что испытали мы когда-то,
Другим не доведется испытать.

Они живут во мне подспудно,
Благословенно, тихо, трудно,
Так реки под землёй текут
К своим морям, сплетаясь в жгут…

В голубом конверте тонком
Чуть не первым из села
Нам в то лето похоронка
Неожиданно пришла.

Рука с размаху письма четвертует,
Где адрес нашей почты полевой,
А строки, как в покойницкой, горюют
И плачут над пропавшей головой.

Женщина приехала на станцию,
Багажом всецело занята.
Протянула бережно квитанцию,
Но в окне зияла пустота.

Когда тебя послали в бой,
«Прощай», – сказал мне, уходя.
Но где б ты ни был, дорогой,
Я буду около тебя.

Это имя ударит под дых
И весомее всякой медали…
Только чудом оставшись в живых,
Как мы насмерть ещё голодали!

Усы пригладил. В руки взял костыль.
На площадь вышел, к обелиску прямо.
Вздохнул всей грудью и на миг застыл:
Глядите, мол, на ордена и шрамы.

Закат, как кровь, размазан по стеклу.
Синеет снег. А ветер сатанеет.
Оклад иконы чуть блестит в углу.
Ещё немного – и совсем стемнеет.