Здесь птичьих песен переливы,
Стоят берёзы у межи…
Тебе же слышатся те взрывы –
Друг окровавленный лежит.

Нет, не победы, а беды
и полуголодный паёк
помнили тихие деды,
которых понять я не мог.

Чу, стихли залпы громовые...
Дивяся вешней красоте,
Свободно он вздохнул впервые
На этой славной высоте,

В бою под Орлом, под Варшавой,
В жестоком огне батарей
Я чувствовал слева и справа
Поддержку окопных друзей.

Теплушка с зябнущими стенами.
Закат. Я помню и сейчас,
Как мама долго и растерянно
Всё пересчитывала нас.

Война и тыл не обошла,
И были – как не быть! – потери,
И нету меры, чтоб измерить
Её жестокие дела.

Сейчас это даже красиво:
Скалы, прибой, маяк…
А мы наступали с пролива
В промозглый ревущий мрак.

Старый дед,
старый дом,
старый сад;
На верёвке портянки висят.

Когда мы покидали свой любимый край
И молча уходили на восток,
Над тихим Доном,
Под старым кленом

На крутом берегу то ли Волги-реки,
Где ясна поднебесная ширь,
Там убитый лежит с тяжкой раной в груди,
Там убитый лежит богатырь.

В войну погибли миллионы
Бойцов – отважных, молодых.
О, лейтенантские погоны
И искры звёздочек на них!

Не было старшего брата,
Не было младшей сёстры.
В общем, война виновата
В горестях юной поры.

Солома «в три наката»
легла поверх земли.
Прижались к ней солдаты,
шинели подстелив

Чего-то волосы под каской шевелятся.
Должно быть, ветер продувает каску.
Скорее бы до бруствера добраться.
За ним так много доброты и ласки.

Взошла заря в багровом, дымном небе,
И у Рейхстага сгрудились бойцы.
Сам фюрер Гитлер и сам доктор Геббельс,
Как говорится, отдали концы.