Бывало, просил я соседа
О долгой войне рассказать.
Но воин, дойдя до Победы,
Умел о Победе молчать.

Не раз ей душу больно трогали –
Мол, кто так маяться велит?
Мол, от такого проку много ли –
Чего он стоит – инвалид!

Так начинался день на Пулковской,
На знаменитой высоте.
С утра фашист дразнил нас булкой,
Ее вздымая на шесте.

На божничке, где икона
Встала накосо, врасшат,
Вместе с письмами погоны
С сорок третьего лежат.

Наш старшина – Кравцов Алёшка –
Лежит ничком, и кровь кругом:
Нога оторвана, а ложка
Еще торчит за сапогом...

Ты в эти дни жила вдали,
не на войне со мной,
Жила на краешке земли.
Легко ль тебе одной!

Комбату приказали в этот день
Взять высоту и к сопкам пристреляться.
Он может умереть на высоте,
Но раньше должен на нее подняться.

После боя ветра тихий ропот
Чуть качнул ракит корявых ряд.
После боя выполз из окопа
Посеревший от земли солдат.

У матери их трое было,
И всех троих она любила.
Настали дни войны…
Пошли на бой с врагом три сына

Я была молоденькая,
Но прошли года.
Родина, как родинка,
Раз и навсегда.

Полностью погиб батальон,
Гвардейская не прошла пехота.
Недоступный в земле и бетоне укрепрайон
Штурмовала вторая штрафная рота.

Крест-накрест детство –
огненной чертой.
До срока мы, дружище,
повзрослели.

Три часа ночи.
Заря уже занялась.
Двадцать второе июня
Сегодня у нас.

Нет, мы не пострадали от войны.
Мы родились спустя десятилетье.
Но без отцов воспитанные дети –
Не ищем в том родительской вины.

Остервененье ближнего боя,
Рукопашная вразнотык –
Белый глаз, сопля над губою
и проколотый в горле крик…