Я проходил по тем местам, Серёжа,
где потерял тебя я год назад.
Пустынный дол теперь мне стал дороже
тех шумных мест, где побывал солдат.

Тяжелый походкой – за ротою рота –
Идет через город морская пехота.
Широкие плечи, суровые лица,
К потертым бушлатам пришиты петлицы.

Опять я, гонимый судьбою,
Сижу у чужого огня.
Царапает кошка обои
И робко глядит на меня.

Здесь обелисков больше роты.
Над кручею стрижи стригут.
Кладбища высятся ворота –
Тишь, торжествуя, стерегут.

Отыщи кудесника такого,
Кто расскажет о судьбе моей,
Уверять тебя не стану снова,
Что вернусь, душою не болей.

Жгут ботву.
Навозом яблони обкладывают.
Чистят дымоходы.
На небо взглянув,
дожди угадывают.

Ещё зенитки не стреляют.
Ещё гуляем до утра.
Ещё никто не объявляет,
Что немцы заняли вчера.

Пришел солдат домой с войны,
Глядит: в печи огонь горит,
Стол чистой скатертью накрыт,
Чрез край квашни текут блины

В землянках стряпают оладьи или драники
С корой берёз и запахом полыни…
Пётр Чаадаев говорил: мы странники –
Хранятся в душах русские святыни.

«С Холоватки* парни хватки…»
Были. Нет ни одного.
Как рыдали их трёхрядки,
Словно чувствуя чего.

Я видел в странствиях своих немало
Могил, где без чинов, имен и дат
Под земляным тяжелым покрывалом
Солдаты неизвестные лежат.

Рвутся зло снаряды – бой идет с утра.
Эхом прокатилось русское «ура!».
Триста метров поля – чуть наискосок.
Под огнем метельным делаем бросок.

Ушли мужики. Опустела деревня.
Детишки, да бабы, да три старика.
Ушли мужики и с неделю, наверно,
Приписаны были к резерву полка.

В бинокле – руку протяни лишь –
Окопы фрицев. И в упор
Взгляд из-под каски… Пальцем сдвинешь
С предохранителя затвор…

Деревьев золотеющая сень.
Шумит сентябрь берёзовый в России.
Наверное, в такой же ясный день
Погиб на фронте старший брат Василий.