В конторе и тесно, и жарко,
Гудело собранье вокруг.
Разлётные брови цыганки
Меня ошарашили вдруг.

Если б сердце плавилось от слез,
У меня б расплавилось оно.
Будь слезам дано смывать жилища,
Стала бы бездомною давно.

Среди родных, среди друзей,
Без горя и забот,
В далекой юности своей
Встречал я Новый год.

В дни войны фашисты
устроили в ней застенок
Возле рощи сумасшедшей
За разбитым большаком...

Войдет тихонечко в палату,
Скрестивши руки на груди,
И шепчет: «Танечка, не надо,
Не надо – спящих не буди».

Октябрь сорок первого года.
Патруль по Арбату идёт.
И нет на вокзалы прохода.
И немец стоит у ворот.

С надрывом, словно сигнал тревоги,
Завыл в порту судовой гудок…
И в памяти снова – дороги, дороги,
Тревожный прифронтовой городок.

Был Ферапонтов Миша
Ростом других не выше.
Был он обычный разведчик,
«В деле» не ползал в хвосте.

Как жестока ты, память, всё же…
Вдруг воскресишь из тьмы опять
То, что не хочешь
И не можешь

Я в братских могилах не раз похоронен, не раз воскрешён.
Я пил за удачу слепых воскрешений, но был изначально
Мой шёпот прозренья для слуха чужого смешон.

Крестил комбат с отчаянным надсадом
И в мать и в бога наш залегший взвод.
Хватал за плечи – мол, вперед, ребята!
Просил: «Вперед!.. Иначе – перебьет…»

Дельфины тёмные показывают спины,
Над морем теплится прозрачный холодок.
А рядом дремлет мирный и старинный
С названием прекрасным городок.

Мужчинам плакать не пристало,
Когда уходят воевать.
Она на цыпочки привстала,
Чтобы его поцеловать.

Морозный вечер. Одеялом
Замаскировано окно,
Коптилка светит светом малым,
И в комнате почти темно...

Командир батальона читал до зари «Илиаду».
Стол дощатый скрипел, и огарок чадил восковой,
И в ночи открывалось его воспаленному взгляду
Не сраженье у Трои, а бой под любимой Москвой.