Она давно живёт одна.
Помолится неслышно Богу –
И смотрит, смотрит из окна
На онемелую дорогу.

Есть в памяти мгновения войны,
что молниями светятся до смерти, –
не в час прощальный острый крик жены,
не жесткий блеск внезапной седины

Концерт окончен. Угасают звуки.
Отпели на чужбине соловьи.
Маэстро смотрит на родные руки:
«Ну всё: прощайте, милые мои!»*

Не пургой,
Не метелью злою
И не лютою синевой
Закружилась зима над землею

Нас завели в болото,
Крикнули нам, смеясь:
– Ну, начинай работу,
Вычерпывай кружкой грязь.

«Скажи мне, товарищ, в какой это год
Донец переплыл ты и спас пулемет?» –
«Всего не упомнишь, чудной человек,
Немало пришлось мне форсировать рек».

Слово «Родина» с маленькой буквы
Не умею писать, не могу.
То же самое слово как будто,
Только в чём-то уступка врагу.

Над Балтийской косой закаты
Плавят медь в полосе прибоя.
И не верится, что когда-то
Этот берег был полем боя!

В украинской земле, за широким Днепром,
Где пылающих вишен не счесть,
Поднимается берег высоким бугром.
Там могила солдатская есть.

Я – обыкновенный, довоенный,
То есть я родился до войны.
Вой фугаски яростной сиреной
Просверлил мальчишеские сны.

День на смену полумраку
Занялся, кровоточа.
Лейтенант хрипит: «В атаку!»,
Автомат сорвав с плеча.

Сорок пятый… Сорок святый…
Сколько ж лет уже прошло!
Словно сруб старинной хаты,
Время мохом поросло.

Не ведает сердце покоя! –
Набатны слова о войне.
Отца представляли к Герою –
Он как-то обмолвился мне…

Бурлит толпою вечевой
Толкучка – рынок вещевой.
А над страной – сирены вой:
Пикирует сорок второй.

…И полная программа –
Ты всё войне отдал.
От шрама и до шрама
Не прямо, да упрямо...