В позднем небе росчерком –
Журавлиный клин.
Батя мой был лётчиком
И бомбил Берлин...

Закат горящий потускнел вдали,
Подсолнух клонит голову всё ниже,
Уносят песню в небо журавли…
Лишь седина не меркнет дяди Гриши.

Над полями шумный трепет дня…
Солнце жарит – хоть пеки картошку!
Подгоняет бабушка коня:
– Ну, шагай, соколик, понемножку!

Окно… Из марли занавеска,
Тесовый старый табурет.
Сидит за столиком комэска
И молча смотрит на портрет.

Как жизнь, старина?
Лучше, чем в окопе!
Из разговора фронтовиков
Седина – как ордена,
Как тот дым Хатыни*…

Мужа на фронте убили.
Пятеро малых детей.
Их прокормить – не осилить.
Даром пятьсот трудодней.

Мир наполняют
послевоенные люди
послевоенные вещи
нашёл среди писем

Пусть немало забыл я,
Не забудется мне:
Чуть отросшие крылья –
Опалил на войне.

Возвращались в село победители
Как-то попросту, как не с войны.
Даже скрипом сапог не обидели
У околиц тропу тишины.

Палатки серые в снегу –
В них сотен пять людей,
И я в декабрьскую пургу
В землянке без дверей.

Да, мне жилось несладко,
Да, мне хотелось сладкого.
Батька? На фронте батька...
Мамку свезли на братское...

Как будто за перегородкой,
За десять улиц от меня
Шли танки по Нижегородской,
Гремела тяжкая броня.

Запах «Красной Москвы» –
середина двадцатого века.
Время – «после войны».
Время движется только вперёд.

Не ленинградец я по рожденью.
И все же я вправе сказать вполне,
Что я ленинградец по дымным сраженьям,
По первым окопным стихотвореньям,

Была избушка на курьих ножках,
Осталась просто – о двух окошках.
А где же ножки, коль были, где?
Вначале прятались в лебеде.