Вспоминаю: в мае было это.
Накануне праздника страны
Пригласили в госпиталь поэтов
К ветеранам памятной войны.

Нет фронта у Невской Дубровки
И рваных его железяк,
И нет ни дубов, ни дубровы –
А частый нагой березняк

Пусть самая тогда была их малость,
Но, даже попадая в западню,
«Тридцатьчетвёрки», в землю упираясь,
Крушили фрицев мрачную броню!

Мело свинцом. Из этой вьюги
Не вышли многие, но жизнь
Живым протягивала руки,
Бодрила их: «Крепись! Держись!»
И мы держались, не пропали.

«Что значит "норма хлеба"?» –
Перед таким вопросом
Поглядывают в небо,
Пошмыгивают носом.

А детство где? – ищи-свищи! –
Засыпано бомбёжкой…
А я в мороженые щи
Врубаюсь гнутой ложкой.

Трубы.
Трубы.
Трубы.
Трубы.

Грунтовые, булыжные – любые,
Примявшие леса и зеленя,
Дороги серо-голубые,
Вы в прошлое уводите меня.

Обезголосела память...
К раструбам чёрным страна
лица вздымала: плакать?
радоваться сполна?

Ночь. Ни звезд, ни месяца. Студено.
Тесная землянка под Ельцом.
Лампа-самоделка из патрона
Веет жирной копотью в лицо.

Собор Успенский под луной,
От времени заиндевелый.
Прекрасен Белозёрск зимой –
Как крепость снежная, он белый.

Я вошёл в поэзию мальчишкой,
Я мальчишкой буду до конца.
Как Гаврош* в расстрелянном Париже,
Упаду под пересвист скворца.

Когда земля погру́зится во мрак
И в чёрном небе редких звёзд мерцанье,
Я думаю не только о мирах,
Но и о предках дальних и недавних.

О, женщины «Трёхгорки»,
Бессильна слов листва,
Закаменели в горле
Нежнейшие слова.

Эсминец уходит в туманную даль.
Холодные волны. Холодная сталь.
Горячая воля ведет далеко
В простор заполярный бойцов-моряков…