Бойцы поют – и он запеть не против,
Да так, что подступает к горлу ком.
И всё-таки во всей стрелковой роте
Его считали первым молчуном.

Поэты изысканней стали:
Что рифма – сплошной примитив!
Сорняк на священной скрижали,
Частушки банальный мотив.

Мать моя плачет, хоть фильмы – пусты,
нету в них правды, крикливы герои,
в новых шинелях с одною дырою,
в новых фуражках ползут сквозь кусты.

Уставший сейнер у причальной стенки
Покачивает волны не спеша.
Кипит вода чугунного оттенка
За опояской Холмского ковша.

А может быть, пройдёт
Немало лет.
И вех.
И я увижу тех,

Альфа-любовь и Бета-война
ходят в обнимку по улочкам Риги,
в сумку кладут неучтённые миги,
чуть покрупнее – уже времена!

Лето. Сорок первый.
Небо-небыль,
Синевой слепящее до слёз.
Цепью
по неубранному хлебу –
наспех сформированный обоз.

Слово «Родина» с маленькой буквы
Не умею писать, не могу.
То же самое слово как будто,
Только в чём-то уступка врагу.

Ветром взвихренные листья
Пролетают, словно лица,
И кленовый Моген-Довид*
Прилипает на асфальт.

Как руки, вскидывая крылья
Над степью, выжженной огнем,
Еще стоит ветряк двужильный,
На дымный глядя окоем.

Хранитесь, драгоценны,
Вас не коснётся плесень,
Мелодии военных
Непогрешимых песен!

Мой трамвай,
С довоенной ещё остановкой,
С подвесными ремнями,
сигнальной верёвкой...

Вот что значит привычка!
Фронтовик – он хитёр:
Под дождём с одной спички
Разгорелся костёр.

Ещё метёт во мне метель,
Взбивает смертную постель
И причисляет к трупу труп, –
То воем обгорелых труб...

Тучи в мае стояли грозные,
Грянут ливни, того и жди.
Но заладили несерьезные,
Кратковременные дожди.