Про отцов говорят: погиб,
про отцов говорят: пропал.
Мой – не трус, посмелей других –
в этот перечень не попал,

Товарищ наш «по чистой» уходил,
Но наших адресов не собирал:
Он тяжело и долго умирал –
Ему в живот осколок угодил.

Улыбнитесь ветеранам войны!
Улыбнитесь! – среди них и мой отец,
призван он (танкист Великой, боец)
и сегодня встать под смертные огни,
но сегодня призван в суд как истец!

Красные ленты летят по селу,
Чёрные кони не чуют подков.
Белый ребёнок на белом полу
Белое пьёт молоко.

Человек склонился над водой
И увидел вдруг, что он седой.
Человеку было двадцать лет.
Над лесным ручьем он дал обет:

Третий день артиллерия бьет по переднему краю,
Третий день нам пожары немецких усадеб видны,
Через линию прусских границ
мы послушную смерть посылаем!

Заря лишь только высветила двор,
А за окном уже стучит топор.
Сосед Егор!
Который день с утра
Я слышу эту песню топора.

Прислали с фронта похоронку –
И в тихий дом пришла беда:
Заплакала невестка горько
И стала в голос мать рыдать.

Сорок первый, станция Джурун
В тихом камышовом Казахстане.
Юрта. Монотонный шорох струн.
Простокваша твёрдая в стакане.

Звёзды падают перезрелыми сливами.
Ходят сны по земле счастливые.
Голубиными лапками топоча,
Ходят сны сторожкие по ночам.

Зловещим заревом объятый,
Грохочет дымный небосвод.
Мои товарищи-солдаты
Идут вперед

Молоко было белым, как утренний снег,
молоко было белым, как белое небо.
В полутёмном сарае вдыхал человек
этот запах живительный чутко и немо.

Еще звучат шаги,
Шаги еще не стерты,
Друзья – да что! – враги
И те еще не мертвы.

Мой первый враг! До гроба не забуду
Тот крючковатый палец у курка,
Белесых глаз осеннюю остуду
И застоялый запах чеснока.