Не так легко найти в деревне дом,
где вдовы – жертвы той войной жестокой –
за повседневным будничным трудом
не коротали век свой одиноко.

Пора трагических вещей,
народной боли
миновала…
Мы у детей не ищем вшей

Год послевоенный.
Год работы.
Из руин не выветрился дым.
А на танцах, скользкие от пота...

Чтоб стать мужчиной – мало им родиться,
Как стать железом – мало быть рудой.
Ты должен переплавиться. Разбиться.
И, как руда, пожертвовать собой.

Ещё дымились здесь руины,
Когда из лётного полка,
Очистив небо над Берлином,
Вернулись три фронтовика.

Бурлит толпою вечевой
Толкучка – рынок вещевой.
А над страной – сирены вой:
Пикирует сорок второй.

Упаду, изможденный,
На винтовку щекой.
Ах, как сладок законный,
Разрешенный покой!

Я бежал от здорового дядьки.
Он кричал мне: «Убью стервеца!»
Я украл у него ночью с грядки
Два ядрёных таких огурца.

В годы страды военной
мы бомбёжек не знали,
ночью под вой сирены
нас матери не поднимали.

Жива ли няня-красотуля?
Я нашу карточку храню:
Стою в фуражечке на стуле,
Я с книгой Сталина стою.

Прополото поле войною,
А минуло столько годов...
Мы, время, идём за тобою,
Как стадо вечерних коров.

Земля живёт, как мы,
Смеётся и горюет.
Оттаяв от зимы,
Весенний лес бликует.

Кружилось небо грозовое низко,
И дождь стучался день и ночь подряд
В подножье небольшого обелиска,
Стараясь достучаться до солдат.

Я вчера был нежным и влюбленным,
Первый стих рождала тишина.
А сегодня взрывами и стоном
Рифмы перепутала война.

Отмыты окровавленные даты,
И над войною совершился суд.
Останки Неизвестного солдата
По самой главной улице везут.