У меня был сад в цвету – он изрублен в щепы,
У меня был дом – его занял враг свирепый.
Если друг остался там – он во мраке склепа.

Стекла в клетку – стекла сумасшедшие.
Бьется в черных судорогах тьма.
Вот оно – вселенское увечие,
Всполоха ночного кутерьма.

Под качающимся дождем
Фары разбрасывают лучи.
Мы пятые сутки вперед идем,
И если ты устаешь – молчи.

Я в первый класс ходил всего три дня.
А на четвёртый мне сказали прямо:
«Не приходи без папы или мамы» –
И за ворота вывели меня.

Мы гурьбою толпились у хлева,
Каждый – с кружечкой голубой,
И ладони с горбушками хлеба
К ней тянули наперебой.

Я, с боем прошагавший всю войну
И видевший селений русских пепел,
Взглянул вдруг на девичью седину,
Сжал автомат и девушке ответил

Не знаю, для чего мне продиктован
Такой сюжет – уж слишком он нелеп
Тем, что так прост, –
Как в Праге в продуктовом
Я покупал обычный пражский хлеб.

…После схватки долгой и упорной
мы в село Минаево вошли.
Где же дом высокий и просторный?
Всё фашисты начисто сожгли.

Старый снимок, ещё довоенный.
Смотрит мальчик в немой объектив.
Маг-фотограф движеньем мгновенным
Мерный времени ход укротил.

На тесном котласском базаре
Меха гоняет гармонист.
Душевно, в чувственном угаре,
Играет уличный артист.

Настанет час расплаты, –
мы в буре мировой
отбросим супостатов
на Запад огневой.

Сколько б раз ни ожила атака
В беспощадной памяти твоей,
Леденеет кровь в тебе. Однако
Ты видал и нечто пострашней:

В том поезде тесно и жарко.
Как бабка, ворчит тишина.
Ковыль, будто газовый шарфик,
Дымится в проёме окна.

В конторе и тесно, и жарко,
Гудело собранье вокруг.
Разлётные брови цыганки
Меня ошарашили вдруг.

Случилось так, что оказался
Я на ничейной полосе.
Едва ль не рядом разорвался
Снаряд в неубранном овсе.